aka_bgd

 — А бывает ли дружба между мужчиной и женщиной?
 — Бывает.
 — А вечная любовь, такая чтобы на всю жизнь, и в горе и в радости, и чтобы не угасала?
 — Бывает.
 — Хм... А что насчёт инопланетян? Инопланетяне — они есть?
 — Есть.

Сколько себя помню, всегда на павелецкой сплошная стройка. Там, где должна быть площадь, зияет полное её зазаборенное отсутствие. И если пройти какая надобность возникнет или позыв — то только в обход, по кромушке, занавешенной основательными бетонами и железюками с деревяшками. Коридор без комнат.

Но не всегда было так. Помню, давным-давно, лет тыщу назад (ну или всего раз в сотню меньше тыщи, не важно) случилось мне оказаться на этой площади. А стройки-то и нет, как будто бы и не было! И всё зелёное вокруг, красивое, как летом. Дорожки прибранные, щит рекламный улыбающийся, скамеечки с видом на этот щит. Цыгане где-то неподалёку мельтешат поперёк тротуара. С другого неподалёку парочка кушает доширак. Красота и благоденствие. Тепло. Солнечно.

А я по делу там был. Совершал покупку. Очки приобретал. Для глаз. С диоптриями. Впервые. И дело было уже сделано, и гулял я уже смело и сел на площади на ту самую скамеечку, что с видом, приноровиться к непривычным и поразглядывать сквозь них улыбочку тёти на рекламном большом висячем плакате.

И подбегает тут ко мне девочка. Маленькая такая, в смешном каком-то красном платьишке, чумазая, с безумственно большими чёрными глубокими глазами. И протягивает руку. А второй держит кусок хлеба, часть которого, видимо, у неё во рту. В набитом. И вот она стоит передо мной сидящим, смотрит так, будто у трехмесячного щеночка училась, и голову ещё так набок немножко... в платьице в красном в своём. Смотрю я на неё и улыбаться начинаю.

Тут надо сказать, что как-то так вышло, что деньги у меня закончились безостаточно, да и завтрак был уже так давно, что аж кушать хочется. В общем, по всему получалось, что и денег у неё больше, если хоть к одному до меня успела подойти, и сытее она явно больше моего. Мне даже захотелось у неё хлеба попросить. Но постеснялся. Сижу только, улыбаюсь всё больше и головой из стороны в сторону верчу. Мол не дам. Мол жадина-говядина. Мол шиш тебе. Эх, кажется мне, неправильно она меня тогда истолковала. Потому что насупилась как-то через чур театрально, развернулась, да побежала по своим.

А я ещё подумал: вот бы её сфотографировать. С хлебом. С рукой. В красном. С глазами с чёрными со своими. А у меня тогда ведь даже фотоаппарата-то и не было в помине. А почему-то подумал. Впрочем, фотоаппарат он зачем? Чтобы самому вспомнить при надобности, и других помучить своими без надобности. А вот как вышло: и без фотоаппарата вспомнил, даром что почти тыща лет прошла.

Это я всё к чему. Что ж они там строют то?

Может быть, глаз всё-таки прибор со сроком годности, но говорят, что можно бесконечно смотреть на такие вещи, как огонь, текущая вода, от себя добавлю любимого человека, и на то, как другие работают. Увлечённые люди всегда вызывают интерес вплоть до восхищения. И хоть я и не люблю очки, но есть профессия, в которой они необходимы. Это профессия стоматолога. Стоматолог без очков, по-моему — жуткое дело для пациента. Ибо смотреть на сосредоточенное лицо увлечённого работой человека, и видеть в отражении его очков саму эту работу, и понимать, что эта работа — твои собственные зубы, и восхищаться... это необычное ощущение. И час и два часа в зубоврачебном кресле тогда пролетают мгновенно.

А я совсем чуть-чуть застал свою прабабушку. А до сих пор сохранилось лишь «бабушка Маня» и крайне смутный образ. Бабушка Маня прожила до почтенного возраста и умерла своей смертью, спокойной и ожидаемой. Она была готова, спокойно попрощалась со всеми и вечером предупредила, что утром не проснётся. Засыпала с улыбкой.

Стоматологи на осмотрах ей не верили и просили вынуть вставную челюсть. Но вставной челюсти не было, прабабушка сохранила все свои зубы в прекрасном состоянии на всю жизнь. «Болят зубы? Вздор. Как они могут болеть, это же кость!»